Одесский учёный, доктор Олег Мальцев представил новую книгу «Машина „Зенит“. Экспериментальная база фотографии». Новая работа ученого-полимата вышла в октябре 2026 года в Европейской академии наук Украины (EUASU). Главный вывод книги звучит неожиданно: эта система производила людей, умеющих самостоятельно получить изображение.
За этим исследованием стоит вопрос, который касается каждого из нас:
почему мы не замечаем то, что лежит прямо перед глазами?
Как доктор Мальцев отвечает на этот вопрос, при чём здесь Харьков и Киев и почему вывод книги важен для Украины, которой предстоит восстанавливаться после завершения войны, — расскажем дальше.
Содержание
Что мы видим, открывая коробку с антресолей?
Книга начинается со сцены, знакомой почти каждой семье. На антресолях лежит картонная коробка. Сверху тяжёлая плёночная камера в кожаном футляре. Под ней второй объектив, тонкая инструкция на серой бумаге, фотобачок со спиралью внутри, конверты с полосками негативов, красный фонарь с треснувшим стеклом. Иногда пожелтевшая книжка для фотолюбителя с чьими-то карандашными пометками на полях.
Почти любой, кто откроет такую коробку, первой возьмёт в руки камеру. Всё остальное отложит в сторону как приложение к главному предмету — то, что шло в комплекте, «как шнурки идут к ботинкам».
Доктор Мальцев сделал обратное движение:
«Эта книга началась с обратного движения. Мы отложили камеру и посмотрели на то, что лежало вокруг неё».
В этом жесте и заключается ответ на ключевой вопрос, озвученный в самом начале этой статьи. Мы не видим не потому, что предметов нет. Мы не видим, потому что ещё до начала разговора решили, какой из них главный.
Почему табличка в музее мешает понять вещь?
Второй механизм невидения ученый называет прямо. У любой известной вещи есть привычная история: модель, завод, год выпуска, тираж. Коллекционеры спорят о вариантах гравировки, ремонтники — о слабых местах затвора. Всё это правда. Но всё это описывает только предмет.
«Такая история похожа на музейную табличку: модель, завод, год. Табличка точна. Беда в том, что она ставит точку ровно там, где начинается самое интересное».
Табличка отвечает на вопрос «что это за вещь?» и даже не пытается ответить на вопрос «как она работала?». Причем, подчеркивает ученый, под словом «работала» имеется в виду вовсе не затвор и не зеркало, а всё, что должно было произойти, чтобы у человека, купившего камеру, появились фотографии.
Третий механизм — обыденность. Книга по оптике, заводской цех, школьный фотокружок, мастерская по ремонту, ванночки с проявителем на стиральной машине. По отдельности ничего примечательного.
«Каждое звено по отдельности выглядит обыденно. Поодиночке это просто жизнь. Машиной это становится только в сборе».
Именно поэтому систему так трудно заметить: её видно только тогда, когда все части собраны вместе. Пока мы смотрим на одну, остальные кажутся мелочами.
Что рассказали «второстепенные» предметы?
Ученый задает каждому предмету из коробки один и тот же простой вопрос: откуда ты взялся и зачем ты здесь?
Объектив, прежде чем в цехе отшлифовали первую линзу, существовал на бумаге — как таблица чисел, которую расчетчики считали вручную месяцами. Для неё понадобились оптическая теория, школа, где этой теории учили, и стекловарение, способное дать стекло нужных свойств. В коробке лежит результат. Сам расчет в коробку не поместился.
Инструкция оказалась ещё красноречивее. Её писали для человека, который такую камеру никогда не держал в руках, — значит, завод представлял себе своего покупателя и его ошибки. А в одной из инструкций прямо сказано, что руководством по фотографии она не является. Из этой честной оговорки учёный делает вывод: если инструкция не учит, где-то должно было существовать то, что учит. И оно нашлось — в книгах для фотолюбителей, кружках, у старших в семье.
Бачок говорит, что покупкой камеры дело не заканчивалось: плёнку нужно было в полной темноте, на ощупь, намотать на спираль и проявить. Человек учился работать руками вслепую. Негативы свидетельствуют, что вся цепочка хотя бы раз сработала. А если поздние кадры заметно лучше ранних, перед нами след еще одного процесса: человек учился.
Есть и следы, которые никто не оставлял специально: стертая краска на головке взвода, отполированная тысячами движений пальца, истертая кожа футляра, потемневшие от химикатов края ванночек. Камера с нетронутой головкой могла пролежать в шкафу. Камера со стертой — работала.
«Тираж оставляет заводские номера. Система оставляет потертости».
Так и работает логика, о которой говорит книга: деталь, которую взгляд отбросил как неважную, сохранилась — и спустя годы стала свидетелем. Фотографии из семейного архива снимали, чтобы запомнить детей, праздники и поездки. Никто не собирался ими ничего доказывать. Именно поэтому, отмечает ученый в книге, их трудно заподозрить в подгонке под схему.
Как доказать, что невидимая система существовала?
Доктор Мальцев сам формулирует возражение, которое задал бы любой скептик: может быть, исследователь просто взял разрозненные вещи и нарисовал между ними стрелки?
Ответ — метод, знакомый читателям по нидерландскому исследованию доктора Мальцева, о котором мы рассказывали. Восстанавливать систему, которой больше нет, приходится так, как криминалист восстанавливает событие, которого он не видел. По следам.
«Один след ничего не доказывает. Отпечаток пальца на стакане говорит, что человек держал стакан. Когда держал, зачем и что было дальше, отпечаток не скажет».
Картина появляется, когда независимые следы, оставленные разными людьми для разных целей, складываются в одну причинную цепь без противоречий. Учёный собрал свидетельства тринадцати классов — от научных учебников по расчёту объективов и сборников задач для студентов-оптиков до заводских стандартов, квитанций ремонтных мастерских и семейных архивов. Авторы этих следов не знали о существовании друг друга. Но требование, записанное в одном учебнике, оказывается выполненным в объективе, а причина этого требования видна в корпусе камеры. Три разных автора, три разных предмета — одна цепь.
При чём здесь Харьков и Киев?
У этой истории есть страница, которую украинскому читателю особенно полезно увидеть. Линия камер, из которой вырос «Зенит», начинается в Харькове. Именно там в 1934 году начали серийное производство и выпуск ФЭД — малоформатной пленочной фотокамеры, построенной по образцу конструкции немецкой «Leica II». Первые камеры собирали вручную примерно из 80 деталей. Однако производство быстро перестало быть единичным экспериментом: к концу 1934 года было изготовлено около 1 800 аппаратов, в 1935 году — уже более 15 тысяч, а до начала Второй мировой войны общий выпуск достиг приблизительно 160–170 тысяч экземпляров. По сути, в Харькове к концу 1930-х годов была освоена полноценная производственная и конструктивная линия ФЭДа: оборудование, оснастка, допуски, порядок сборки, подготовленные мастера и накопленный практический опыт.
(с) Доктор Олег Мальцев делает тесты на ФЭД 2. И тестовые фотографии ученого на ФЭД 5В. Фото из архива Экспедиционного корпуса
После войны харьковский завод был сильно разрушен, и производство перенесли за пределы Украины. По результатам этого исследования известно, что первые собранные там камеры еще несли на верхней панели харьковское название ФЭД.
Но главную проверку своего исследовательского метода учёный провёл на фотокамере «Киев», которую выпускал киевский завод «Арсенал». Его конструктивной основой стали немецкие дальномерные аппараты Contax II и Contax III. Вместе с документацией и оборудованием в «Киев» поступил запас деталей, поэтому первые камеры частично собирались из оригинальных немецких комплектующих.
Однако история «Киева» не сводится к воспроизведению немецкой конструкции. Постепенно киевское предприятие осваивало изготовление собственных деталей, объективов и механизмов. К середине 1950-х годов камера уже комплектовалась объективами «Юпитер-8» киевского производства, а семейство продолжало развиваться и модернизироваться на протяжении нескольких десятилетий.
«Киев» был сложнее массовых любительских аппаратов. Он имел точный дальномер, металлический затвор с вертикальным движением шторок, короткие выдержки, сменную оптику и двойное байонетное крепление. Заводские руководства предназначали его не только для любительской и профессиональной фотографии, но также для научных и технических съёмок. По сути, эта пленочная камера была рассчитана на человека, который уже понимал фотографию, умел самостоятельно выбирать выдержку и объектив, точно фокусироваться и работать в меняющихся условиях
(с) Доктор Олег Мальцев делает тесты на камеру «Киев». И тестовые фотографии ученого на «Киев». Фото из архива Экспедиционного корпуса
Эпоха, плёнка и формат кадра у двух камер одинаковые, а конструкции — совершенно разные. Значит, различие нужно искать в задаче. По одной только конструкции — металлическим шторкам затвора, точному дальномеру, байонету, независимости от батареек — исследователь восстановил техническое задание, которого не было у него в документах: камера должна была годами работать в руках профессионала и не подводить. Затем вывод сверили с независимыми фактами — кто пользовался «Киевом», сколько он стоил, сколько лет его выпускали почти без изменений.
«Метод сработал на независимом случае… Конструкция действительно хранит задачу, ради которой вещь создавалась, и эту задачу можно прочитать».
Одна камера впускала в фотографию миллионы новичков. Другая служила тем, для кого фотография стала профессией. Это не соперники, а две разные машины внутри одной системы.
Что на самом деле производила эта машина?
Чтобы понять, что именно восстановил учёный, проще всего пройти путь одной фотографии от начала до конца. Доктор Мальцев описывает его в книге на примере обычного подростка.
Задолго до того, как подросток взял камеру в руки, учёные разработали теорию, по которой рассчитывают объективы. Расчётчик по этой теории месяцами вычислял будущий объектив. Завод изготовил его вместе с камерой, магазин продал. Подросток прочёл инструкцию, но она честно предупредила, что фотографии не учит, поэтому он пошёл в фотокружок. Там ему объяснили, как оценивать свет. Он снял первую плёнку, ночью в ванной проявил её и напечатал снимки. Половина кадров не получилась. Руководитель кружка посмотрел на негативы и показал, в чём ошибка. Вторая плёнка вышла лучше. Через год в камере порвался затвор, и её починил мастер. Через пять лет подросток купил второй объектив. Через десять научил фотографировать младшую сестру.
В этой истории участвуют учёные, расчётчики, завод, магазин, автор инструкции, руководитель кружка, ремонтник и сам фотолюбитель. Никто из них не руководил всем процессом и почти никогда не видел остальных. Каждый просто делал своё дело. Но вместе они десятилетиями работали как единый механизм. Именно его доктор Мальцев называет «машиной».
Что же она производила? Кажется, что камеры. Но камера без человека, который умеет ею пользоваться, — просто металлический предмет. Тогда, может быть, фотографии? Тоже нет: готовый снимок можно было получить в фотоателье, не проводя ночей в ванной с красным фонарём.
Из всей этой истории изменился только один участник — сам подросток. Он научился выбирать объектив, оценивать свет, проявлять плёнку, печатать снимки, видеть на негативе свои ошибки и исправлять их. А потом научил другого человека. Это и был главный результат машины.
Отсюда понятно, почему система держалась так долго. Человек, которого она научила, сам её поддерживал: покупал плёнку, относил камеру в ремонт, учил следующих. Но как только исчезли плёнка, химикаты и кружки, где учили, машина остановилась. Миллионы исправных камер так и остались лежать на антресолях: учиться на них стало негде, да и снимать уже было не на что.
Почему это важно для Украины и Одессы?
Самый практический вывод книги касается не фотографии. Ученый формулирует вопрос, который можно (условно) задать любому предприятию, институту, учебному курсу или технологии:
«Какого человека производит эта система? Что он умеет после того, как прошёл через неё? Может ли он передать это умение дальше?»
Для Украины этот вопрос звучит особенно остро. Стране предстоит восстанавливать предприятия, энергетику, науку и образование, а война и эмиграция уже забрали тысячи специалистов. Оборудование можно купить или получить в рамках помощи. Но если не восстановить школы, преподавателей, мастеров и механизм передачи опыта, новые цеха рискуют остаться, аллегорически, коробкой с камерой, которой некому пользоваться.
В книге есть и обнадеживающее наблюдение. Когда сегодня плёночная фотография возвращается, первыми восстанавливаются вовсе не заводы. Люди ищут, где купить плёнку, где проявить и, главное, у кого научиться.
Для Одессы это напрямую связано с научно-исследовательской работой самого ученого. Одесское фотографическое общество, история которого начинается в 1891 году, было возрождено в 2019 году, и доктор Мальцев был избран его председателем. По сути, это и есть тот самый контур обучения, без которого любая техника молчит: место, где фотографический опыт передается от человека к человеку. А семейные фотоархивы одесситов, которые сегодня лежат в таких же коробках на антресолях, — это массив независимых свидетельств о жизни города, который ещё ждёт своего исследователя.
(с) фотографии из собраний Одесского фотографического общества. Из архива ОФО
Вместо заключения
Вернёмся к коробке. В ней есть камера, объектив, инструкция, бачок, негативы, фонарь и книжка с пометками на полях. Нет в ней только главного участника — человека, который всё это собрал, годами учился, ошибался и учил других. Но вся коробка является следом его существования.
Мы не видим этого не потому, что следы исчезли. Мы не видим, потому что смотрим на самый заметный предмет и считаем его главным. Книга доктора Олега Мальцева предлагает переставить взгляд: за любой привычной вещью искать людей и знания, без которых она так и осталась бы металлом.
Редакция «Общественного прибоя» поздравляет доктора Олега Мальцева с выходом новой книги и желает, чтобы научный метод, предложенный в ней, помог Украине увидеть и сохранить главное — людей, способных передавать знания дальше.
Ранее мы писали о том, как одесский учёный Олег Мальцев в двух экспедициях исследовал устройство Нидерландов, как он открыл новый подход применения фотографии в науке, и об идее журнала WRONG PHOTOGRAPHY.